Санжар Оразұлы Жандосов туралы

ФЕНОМЕН С.У. ДЖАНДОСОВА (Ирмуханов)

Дорогие дети Санджара Уразовича, его родные и близкие, уважаемые сотрудники Архива Президента РК, уважаемые присут­ствующие! Выражая свою благодарность за приглашение принять участие в работе Круглого стола, посвященного 80-летию со дня рождения С.У.Джандосова, хотел бы прежде всего высказать свое приятное удивление и радость тому, что вижу возрожденный, некогда осиротевший, заброшенный, обезлюдевший, забытый Архив во всей своей высокой жизнедеятельности. Как ученый, тем более историк, в моем понимании, архив – это не просто хранилище документов, это нечто великое, это бессмертная и бесценная история народа и страны. Поэтому, не противопоста­вляя его официальным атрибутам, государственной символике: флагу, гербу и гимну, и тем более нисколько не принижая значения последних, скажу: флаг можно сжечь, герб – сломать, гимн – не петь. Ничего трагического, катастрофического при этом, думаю, не произойдет. Флаг и герб можно без труда восстановить, гимн – записать на магнитофон и прокручивать, когда надо, что и делается сегодня во всем мире. Иное дело – гибель архива, это уничтоже­ние исторической памяти, возврат к дикости. Позвольте от души поблагодарить сотрудников архива Президента РК за инициативу и пожелать им дальнейшей плодотворной работы и успехов.

Для меня сказать несколько слов о Санджаре Уразовиче, «несколько слов», которые могут плавно, эволюционно вылиться в длинную речь, если только модератор деликатно не остановит, не только большая честь, но и мой человеческий и гражданский долг. Я не был приглашен на научную конференцию, посвященную памяти С.У. Джандосова. Вероятно, на конференции речь шла в основном об общественно-политической, партийно-советской, научной деятельности С.У. Джандосова. Судя по прозвучавшим здесь выступлениям, у нас речь пойдет, по-видимому, в основном о Санджаре-Человеке. В этом плане наша тема мне представляется более широкой и в некотором смысле даже более приоритетной, ибо все его поступки, дела, карьера определялись тем, что он был Человеком! Каждый из выступавших говорил тепло, справедливо и с гордостью о конкретном аспекте его характера, личности. Такой подход объективно ограничен. Как по сумме признаков невозмо­жно объяснить, раскрыть суть и происхождение этноса (народа), так и по отдельным чертам человека невозможно определить его суть. Для этого требуется иной подход — историко-философский. В противном случае наш разговор может остаться очень интересной беседой, но не завершенной, т.е. недостаточно продуктивной. Поэтому прежде чем говорить о Санджаре живом, реальном, нашем дорогом и уважаемом современнике, я хотел бы предложить вашему вниманию свои размышления о человеке именно в философском контексте.

Уместно задать или поставить перед собой далеко не риторический вопрос: а что мы знаем о человеке? Не о человеке как биологическом виде – об этом достаточно научных познаний… Однако гораздо важнее знать: кто или что такое человек в морально-этическом смысле, ибо человек отличается от животного мира не только разумом, но, главным образом, поведением, поступками, обусловленными нравственными принципами и нормами. Не только в молодости, но и сегодня, я нередко в шутку говорю, человек стал человеком тогда, когда перестал есть себе подобных… Если в каждой шутке есть доля правды, то и в моей, вероятно, есть крупица истины… Насколько человек совершенен в физическом, физиологическом плане, настолько он сложен, зачас­тую непредсказуем в своем поведении. Отсюда и трудность, и сложность определения человека в этическом смысле. И потому, упрощая проблему, говорят: хороший-плохой человек, двуногий зверь, мешок болезней и обид, плохого человека уподобляют свинье и т.д. В персидском сочинении начала XIII в. «Аджаиб аддуния» («Чудеса мира») говорится: «Улемы и мудрецы считают человека «малым миром», ибо все, что есть во вселенной, есть в организме человека: прежде всего ярость льва, выносливость верблюда, бдительность петуха, привязанность собаки, смышле­ность червяка-шелкопряда, миролюбие голубя, красота павлина, благочестие ангела, ядовитость змеи и скорпиона (Москва, 1993, с. 133).

В советской романтической литературе были в ходу такие выражения: человек – это звучит гордо, человек с большой буквы, настоящий человек, человечный человек и т.д. Почему нельзя было сказать о человеке без тех или иных эпитетов, а просто – человек? Вероятно, не было универсального и объективного критерия, передающего суть человека, а были субъективные оценки, тенден­циозность, носившая национальный, классовый, политический, религиозный и даже расовый характер. Так каков же этот критерий и существует ли он вообще? Думаю, что такой критерий существует с тех пор, как в человеческом обществе появились нравственные, морально-этические принципы и нормы: честность, доброта, порядочность, справедливость, достоинство и т.д. Хотя из них трудно выделить один, все же можно попытаться сделать это. Таким критерием, на мой взгляд, является достоинство. И его определил не кто иной, как не умевший ни читать, ни писать, гениальный Чингисхан. Он говорил: «Тот человек, что не позволит унизить себя, он и рожден человеком». Человек без достоинства является не просто рабом, а рабом, который сознает свое рабское положение, но не хочет от него освободиться, потому что эта жизнь его явно устраивает, ибо хозяин бесплатно кормит его, хотя и унижает, оскорбляет, заставляет работать и даже наказывает. Именно отсутствие достоинства заставляет ученого, писателя угождать, чиновника – брать взятки и т.д. Человеку без достоинства неведомо чувство унижения, ради выгоды, карьеры он готов на все… Достоинство же зиждется на благородстве, которое является, на мой взгляд, явлением природы. Его не следует смешивать с талантом и даже гениальностью. Так, когда я писал об Е.Б. Бекмаханове и В.П. Юдине – «божьей милостью историк», я имел в виду прежде всего их выдающуюся способность в одной отрасли знаний – истории. Хорошо известно, не всякий талантли­вый человек может быть благородным. Благородство – редкий феномен, его нельзя воспитать ни в семье, ни в школе, ни в университете, оно не передается по наследству от отца к сыну. Благородство проявляется и определяется гуманизмом, т.е. любовью, состраданием к человеку, семье, народу (родине) и человечеству в целом.

 

В прошлом в общественных науках, художественной и политической литературе слова «благородный», «благородство», как и выражение «гражданское мужество» (его часто путали, продолжают смешивать с мужеством вообще и по настоящее время) употреблялись довольно редко, ибо они мало вписывались в нашу советскую идеологию, по которой только у коммунистов, советских людей могут быть лучшие человеческие качества. Мы – лучшие. История же показывала, что благородные люди, люди с гражданским мужеством были во все времена, во всех странах и общественно-экономических формациях. Думаю, что одной из причин резкой критики советской философией Фридриха Ницше, в особенности его идей, содержавшихся в философской поэме «Так говорил Заратуштра» было то, что Ницше создал картину будущего общества, которое способны создать только благородные люди, «сверхчеловеки», имеющиеся во всех общественных слоях.

Спитама, по прозванию Заратуштра («староверблюдый», «тот, чьи верблюды стары»), проповедовал среди арийских племен веру единобожья, пытался создать, таким образом, монотеистическую религию. Его учение получило названия зороастризма (греческая транскрипция) по имени творца. Согласно одному очень старому преданию, Заратуштра, был единственным в мире ребенком, который рассмеялся, когда появился на свет. Это было первое совершенное им чудо, и эта красивая легенда хорошо отражает радостный и жизнеутверждающий характер вероучения, провозгла­шенного древнеиранским пророком. Время жизни и смерти Заратуштры неизвестны, можно предположить, что жил он между IX и VII вв. до н.э. Погиб Заратуштра, согласно другой легенде, в возрасте 77 лет – ему нанес удар в спину кинжалом враждебный жрец, противник новой веры в то время, когда пророк молился.

 

В своих проповедях Заратуштра призывал к следованию нравственным и духовным идеалам, важнейшим из которых он считал замену множества божеств единым Верховным Богом — Ахура Маздой, которому противостоит Злой Дух – Анхра-Манью (Ахриман). Таким образом, новая религия была дуалистической (борьба добра и зла). Непреходящее значение имеют этические принципы зороастризма: благая мысль, благое слово и благое деяние. Им противостоят соответственно: зломыслие, злословие и злодеяние. От правильного и добровольного выбора между добром и злом зависит последующая судьба людских душ – быть им в раю и блаженствовать или же попасть в ад и сгинуть вместе с демонами.

 

В отличие от Будды, который порывает с миром, и Христа, отделявшего «Кесарево» от «Божьего», Заратуштра верит в спра­ведливость, обращается к справедливым правителям, призывая: «Пусть благие правители правят нами, а не злые правители» (Авеста. Избранные гимны из Видевдаты. Перевод с авестийского Ивана Стеблин-Каменского. М., 1993, с. 6). Зороастризм не стал подлинной мировой религией. (При его победе может быть и судьба мира была бы иной?). Однако ряд его важных положений легли в основу последующих мировых религий. Учение Заратуштры оставило особенно неизгладимый след в осмыслении этноса (природы) человека. Личность Заратуштры, морально-этические принципы его учения вдохновили выдающегося немецкого фило­софа Фридриха Ницше (1844-1900) написать философскую поэму в прозе «Так говорил Заратуштра». Сегодня особенно актуальны мысли Ницше о морали и нравственности. Он полагал, что по ним люди подразделяются на две категории: люди с моралью рабов и носители «морали господ». Советская бюрократия, как известно, практически подменила интересы народа и общества своими лич­ными, что привело к пышному расцвету коррупции, протекциони­зма, угодничества. Высшая партноменклатура цинично попирала нормы не только партийной, но и просто человеческой морали. В результате вопреки официально провозглашаемым коммунистиче­ским идеалам равенства, справедливости, гармонично развитой личности внедряется фактически мораль, сильно смахивающая на мораль рабов по Ф.Ницше. Советской пропагандой Ницше был объявлен чуть ли не провозвестником фашизма. В свою очередь идеологи Третьего рейха, по-своему переделав миф о «сверхчелове­ке», использовали имя великого философа-гуманиста для оправдания фашистского «нового порядка». Между тем поистине гуманистические идеи Ницше о морали не несли социальной нагрузки, они относились к категории нравственных понятий и норм, вытекали из его романтического представления о «человеке будущего».

Им является «сверхчеловек» («высшие люди», «первые лю­ди», «созидающие»). Устами Заратуштры Ницше дает следующее его определение: «Сверхчеловек – это смысл земли. Я люблю тех, кто приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека. Сверхчеловека в первую очередь характеризует благородство. Его отличает правдивость, которая делает его свободным от счастья рабов, бесстрашным и наводящим страх, великим и одиноким. Созидающий – это тот, кто создает цель для человека, и дает земле ее смысл и ее будущее. Высшие люди – мужественные, чистосердечные. Именно они только и способны создать «великое, далекое, Царство Человека, Царство Заратуштры». Высший человек должен быть на земле и высшим повелителем (Ницше Фридрих. Сочинения в 2 томах. Том 2. М., 1990, сс. 6, 10, 31, 74, 141, 172,176).

Высшим людям противостоят бесчисленные с рабской моралью люди. По Ницше, носитель этой морали — самое презренное существо и он называет их «последним человеком», – маленьким человеком». Автор пишет: «Земля стала маленькой и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха. Последний человек живет дольше всех… Счастье найдено нами, говорят последние люди – и морга­ют». Они наказывают благородных людей за их добродетели и прощают только за их ошибки, ненавидят созидающих за то, что они разбивают скрижали и старые ценности, распинают того, кто пишет новые ценности на новых скрижалях, распинают, таким образом, все человеческое будущее. Видя в них рабов по духу, он пишет: «Ненавистен и мерзок тот, кто никогда не хочет защища­ться, кто проглатывает ядовитые плевки и злобные взгляды, кто слишком терпелив, кто все переносит и всем доволен: ибо таковы повадки рабов» (Ницше Ф. Указ. соч. сс.11, 137, 154).

Подчеркивая демагогию «маленьких» людей, заявляющих, что высшие люди не существуют, что мы все равны, что человек есть человек, что перед Богом мы все равны, Ницше одновременно отмечает их воинствующую позицию и подавляющий «вес»: «Теперь маленькие люди стали господами: они все проповедуют покорность, скромность, благоразумие, осторожность». «Малень­кий», «последний человек» – это вовсе не обездоленный. Носителем морали раба может быть и поэт, и ученый, и правитель. Особенно прискорбным Ницше считает, когда сильные мира сего – маленькие люди. «Нет более тяжкого несчастья во всех человеческих судьбах, как если сильные мира не суть также и первые люди. Тогда все становится лживым, кривым и чудовищным» (Там же, сс.176-177, 195, 206-207.).

 

Таким образом, по Ницше, мораль рабов есть мораль полезности, выгоды, рабского счастья – удовольствий. Носители «морали господ» – это прежде всего благородная натура, герой, способный ставить перед собой великие цели и задачи и ради достижения их готовый пойти на преодоление тяжелейших испытаний, вплоть до самопожертвования. Вполне справедлива мысль выдающегося английского историка XX в. Арнольда Тойнби о том, что «социальные изгнанники – самые благородные души, именно благородство и является причиной их изгнания, по этим качествам они становятся вождями пролетарской массы». В галерее гениев человечества у Тойнби значатся: Святой Павел, Будда, Солон, Магомет, Петр I, Ленин, Гарибальди, Ибн Халдун, Конфуций, Кант. (Тойнби А.Дж. Постижение истории. М., 1991, с.462).

Нельзя сказать, что деление людей по критериям морали на две категории – это заслуга только Ф.Ницше. Так, уже в наши дни появилась, ставшая весьма популярной, «теория пассионарности» Л.Н. Гумилева. Марксизм, разделявший людей на революционеров и конформистов, исходил не только из политических, но и моральных критериев. Подлинной трагедией настоящих коммунис­тов и всего советского общества было то, что они уверовали в особую, более высокую, чем общечеловеческая, мораль коммунистическую, по которой моральным объявлялось все, что служит интересам общественного прогресса, движущей силой которого были определены пролетариат и классовая борьба. В восприятии этой концепции морали кроется, пожалуй, главная причина поддер­жки обществом чудовищного сталинского террора против «врагов народа» – истинных патриотов и коммунистов, благородных людей. Террор породил в обществе страх, который привел к торжеству в обществе «внутренней скотины» (Ф. Ницше).

На основе террора и порожденного им страха Сталин воздвиг в стране не только фундамент личной диктатуры, но и установил жестокий бюрократический режим, прикрываемый социальной и политической демагогией. Он по существу никогда не обновлялся. Проводимые реформы носили не радикальный, а паллиативный характер. Режим не нуждался ни по-настоящему идейных, ни в морально и интеллектуально одаренных, ни в творчески мыслящих людях Он подбирал и выращивал покорных, бездушных, беспринципных, исполнителей-карьеристов. Потому распад Совет­ского Союза был, вероятно, неизбежен, но не настолько быстро, как это случилось. Даже на Западе не ожидали такого поворота событий, хотя именно он и приложил немало усилий для этого. Разумеется, этот политический режим не состоял из одних беспринципных, угодливых карьеристов, способных и готовых пойти на все. Даже высшая партийно-советская номенклатура, олицетворявшая режим, не говоря о массе рядовых коммунистов, имела в своих рядах немало честных, идейных верных идеалам коммунизма работников. Однако не они задавали тон в партии, определяли ее политику. Режим просто использовал их. Эти люди честно исполняли свой долг. Однако своей порядочностью, беско­рыстием, демократичностью они выделялись в своей среде и народ отличал их.

После всего сказанного, надеюсь, мы в какой-то мере приблизились к пониманию феномена С.У. Джандосова. Высту­павшие справедливо говорили о нем как о крупном государствен­ном и общественном деятеле Казахстана. Иное толкование его личности, попытки поиска в нем каких-то элементов не то что оппозиционности или хотя бы некоего скрытого внутреннего протеста, думаю, явная фантазия, если, конечно, не сознательная фальсификация. Они не соответствуют ни политическому, ни человеческому облику Джандосова-младшего, как и обвинения о национализме, выдвинутые в свое время против Джандосова-старшего. Санджар Уразович был не просто сыном своего време­ни, эпохи, он, одаренный с детства недюжинным умом, обострен­ным чувством справедливости, имея перед глазами пример мужественного, непреклонного отца, одного из выдающихся деятелей казахской советской государственности, безвинно погибшего в сталинских застенках, молодой Санджар, не озлобился на власть и не отрекся от отца-«врага народа» (бывало, что отрекались от «врагов народа» и жены, и дети), он жизнью своей, делами стремился доказать, что осуждение отца – трагическая ошибка, что он – невиновен. Отсюда, вероятно, его самозабвенная работа в комсомоле, его самоотверженный труд в тяжелейших условиях Гурьевской области на нефтяных разработках. Искрен­ность, трудолюбие, общественная активность Санджара были замечены и оценены. Таким образом: в 26 лет его принимают в партию. Это была победа не столько личная, сколько – принципа! Санджар доказал, что он достоин своего отца, что он идет по его стопам. Допускаю даже, что этой «победой» он в какой-то мере помог реабилитации отца через год – в  1957 г.

 

По словарю С.И. Ожегова слово феномен (ударение на о) относится к выдающемуся, исключительному в каком-нибудь отношении человеку или явлению. Следовательно, коль мы используем это слово, то есть все основания называть Санджара Уразовича выдающимся, исключительным человеком. С другой стороны, он феноменальное явление прежде всего по отношению к высшей партийно-советской номенклатурной среде, частью которой он и был (Завотделом науки и высших учебных заведений ЦК КП Казахстана; секретарь Алматинского горкома, председатель Чимкентского облисполкома, депутат Верховного Совета и т.д.). Кстати, он не был «белой вороной» в этой среде, в нем не было ничего эпатажного, ничего от вызова, оригинальничания. Он был демократичен, честен, порядочен, бескорыстен. Как уже кто-то из выступавших справедливо заметил, в нем практически не было недостатков. Согласен, природа наделила его почти всеми добродетелями. Все его добродетели исходили из его благородства. Не только друзья, доброжелатели, которые уважали и любили Санджара Уразовича, но и руководство, ценя его профессионализм, ответственность, когда надо было, он мог работать допоздна, с «пониманием» относилось к его «недостатку» – увлечению волейболом. Сказать, что Санджар Уразович был идеальным человеком, не могу, ибо их в природе, вероятно, не бывает. Прозвучавшая в выступлении Али Уразовича нотка, не то сожаления, не то укора о том, что Санджару Уразовичу был присущ некий провинциализм, от которого он так и не избавился, что ему не хватало аристократизма, лоска — это, вероятно, и есть отражение поиска идеального человека или же выражение снобизма. Лично я не могу представить лощеного, аристократич­ного Санджара. Думаю, что они заметно исказили бы его облик. Ему совершенно были чужды пижонство и нарциссизм-самолюбование.

 

На один момент биографии Санджара Уразовича я хотел бы обратить особое внимание – на начало его трудовой деятельности. Как известно, после окончания в г. Коканде нефтяного техникума он, в течение 10 лет (1947-1957) работал инженером-энергетиком, начальником смены на нефтепромыслах Кульсары в Гурьевской области. Можем только представить, в каких суровых природно-климатических условиях: беспощадной жары летом, трескучего мороза зимой, бездорожья и отсутствия воды, скудного питания – и это после райской природы и климата Ферганы – жил и работал не один, не два и даже не три года (выпускник после окончания учебного заведения должен был по закону отработать три года), а целых десять лет жил и работал в Кульсарах. Эта была суровая, но столь необходимая для молодого человека школа жизни. В суровых условиях он закалился телом и духом, отныне он был готов выдержать любые жизненные испытания. Думаю, с другой стороны, для Санджара было очень важно, что он попал именно в Кульсары не только потому, что здесь была настоящая рабочая среда, но и истинная казахская среда: ведь свои 17 лет он фактически прожил не среди своего народа, ибо Алма-Ата по населению никогда не была казахской, здесь преобладали русские жители, а Коканд всегда оставался узбекским городом. Области Западного Казахстана, их население заметно отличались от других областей республики: на нефтепромыслах как рабочие, так и ИТР были казахи, получившие высокую профессиональную подготовку в вузах и техникумах Москвы, Баку, Уфы, Астрахани и т.д. Преобладающим населением здесь также были казахи, по характеру прямодушные, исторически воинственные, с развитым чувством собственного достоинства. Для рафинированного город­ского юноши-казаха, каким был Санджар, очутиться в гуще родного народа было, безусловно, благом.

 

Его увлеченность волейболом становится легендой, а жизнь – легендарной. Волейбол был для Санджара Уразовича чем-то особым, более чем только увлеченность, хобби. Как командная игра, волейбол был более изящным, интеллигентнее, чем, скажем, футбол, он и игроков собирал, как мне кажется, более образованных, более культурных. Как вид спорта, в волейболе был дух состязательности, азарт, возможность выхода энергии, взрыва эмоций. Немаловажно была и возможность общения, непринужденной, приятной беседы. После игры мы позволяли себе немного расслабиться: выпить пива, иногда и напитков покрепче, после душа мы могли и расслабиться, выпить и закусить. Нередко ходили в гости друг другу – никогда не забуду вкус перепелок, которыми угостил нас Юрий Мандрица. Но никогда не видел, чтобы кто-то перебрал в жизни. И разговоры были интересные, интеллектуальные. Помню, как однажды, после моего рассказа об индуизме, перевоплощении душ, Олжас, немного подумав, сказал: не знаю, как там в индийской религии, но в одном уверен – никогда свинья не будет человеком! Саке никогда не показывал, что он старше нас и по чину, и по возрасту, был всегда мягок и прост, да и эмоции выражал не так бурно, как более молодые. Играл он хорошо, надежно. Так, его косой удар почти всегда достигал цели. Он был весел, шутил. Некоторые его слова стали для нас афоризмами: надо играть эффективно, а не эффектно (эти слова чаще относились к Еркину

 

Калиеву, который при его хорошем росте был еще прыгуч, обладал сильным ударом, но не всегда попадал на площадку); ведя при счете, скажем, 4:2 или 8:4, он подбадривал свою команду боевым кличем – ребята, мы в два раза сильнее их, при таком превосходстве грех проиграть! Играли мы самоотверженно, не щадя, как говорится, живота. Так, во время одной игры, точно не помню, Саке не то упал, не то наступил мне на ногу, но я получил перелом левой ноги. Вспоминаю один эпизод, ярко характеризующий простоту и порядочность Санджара Уразовича. Мы знали хорошо, что, если он не приходил на тренировку, это значило, что он или на приеме у Д.А. Кунаева или в командировке. Он всегда играл до конца, т.е. до пятой партии. Но однажды вижу, что он не хочет продолжать игру и собирается уходить. На мой вопрос: Саке, почему не играете, он говорит, что будут гости и надо позаботиться о барашке. Я не удержался и говорю: да поручите это дело кому-нибудь. Не хочу быть в зависимости, быть обязанным. Для меня это был хороший урок. Санджар Уразович был не просто капитаном команды, а нашим духовным лидером, высшим авторитетом, в справедливости и честности которого никто не сомневался, и это при том, что в команде играли известные в прошлом волейболисты: Сергей Шестаков, Юрий Мандрица, Толенди Ахметжанов, Нуртай Абыкаев, Майдан Абишев, крупные партийные и государственные деятели: А.Г. Платаев, Е. Бабаханов, Г. Толмачев, Е. Мамбетказиев и др.

 

Удивительно, но волейбол создал между нами определенную обстановку братства. Отчасти этим можно объяснить, что он оказал мне большую поддержку при зачислении в годичную докторанту­ру АОН при ЦК КПСС (1978 г.), что было не так просто, как в других вузах. Нас было всего пять кандидатур по всему Союзу и решение принималось Секретариатом ЦК КПСС во главе с М.А. Сусловым. Мне повезло еще и в том, что в АВПП1, где я работал, ректором был известный партийный работник, честный и порядочный человек, не боящийся взять на себя ответственность Оразай Батырбекович Батырбеков. Самое замечательное тогда, вероятно, было то, что ни они, ни я, не думали, что за поддержку надо «отблагодарить»: я был искренне уверен, что они честно выполняли свой долг руководителей, пестующих необходимых стране высококвалифицированных, морально устойчивых специа­листов (в тот период во всей республике был лишь один доктор наук по всеобщей истории: франковед-медиевист, мой учитель, профессор Я.Д. Серовайский), а я пребывал в убеждении, что так и должно быть. Поэтому своим долгом считал достойно и в указанный срок защитить докторскую диссертацию по всеобщей истории, по современному французскому рабочему движению – что и сделал.

 

Другой эпизод. Когда в 1992 г. я по собственному желанию ушел с должности ректора Института иностранных языков, это мне позже рассказал Ш.Шаяхметов (министр) и он докладывал зампредседателя Совета Министров, Е.Бабаханов первым делом сказал Шаяхметову: ты чего его трогаешь? Я, говорит, ответил: что он сам подал заявление. Такое участие, конечно, трогает. А нас ведь сближал лишь волейбол. Третий эпизод. В 1989 г. на страницах «Московских новостей» Гавриил Попов опубликовал интервью, в котором «крыл» вовсю Казахстан, фактически издевался над историей казахского народа, в общем повел себя погано. Я написал открытое письмо в «Московские новости». Однако редакция под разными предлогами отказалась напечатать статью, так же как все русскоязычные газеты Алма-Аты. Тогда я обратился с просьбой опубликовать ее в своем журнале «Простор» главному редактору Г.И. Толмачеву. Геннадий Иванович слегка задумался, хмыкнул… и статья вышла в третьем номере «Простора» за 1990 г. Это ли не проявление гражданского и партийного мужества? На днях я был на Центральном кладбище Алматы – хоронили моего наставника, доцента КазГУ Лию Семеновну Фришман, и я увидел могилу Г.И. Толмачева, бросил горсть земли на могилу и сказал: Мир праху твоему, дорогой Геннадий Иванович! Спасибо Тебе! Во всех трех случаях я вижу прежде всего отсвет не только и не столько «Волейбольного братства», сколько реакцию, позицию честных, порядочных и общественно значимых Личностей.

 

В своей монографии «Хазары и казахи» (Алматы, 2003), посвященной истории «таинственного и загадочного» народа, соз­давшего при поддержке тюрков великую державу раннего средневековья – Хазарский каганат со столицей Итиль в низовьях Волги, территория которой в пик ее могущества (VII — IX вв.) простиралась от Аральского моря до Дуная, я писал: «От хазар не осталось ни прямых наследников, ни потомков, которые могли бы защитить честь своих предков, от возводимой на них хулы или по крайней мере оплакивать их судьбу» (Труд сей был удостоен внимания выдающегося тюрколога современности, профессора Ратгерского университета, штат Нью-Джерси, – П.Б. Голдена, написавшего на него лестную не только для меня, но и всей казахстанской исторической науки рецензию. См.: P.B. Golden. The Khazars and the Kazakhs: new perspectives. B.B. Irmukhanov. Khazary I Kazakhi (Almaty, «Nash Mir», 2003. — Archivum eurasiae mediiaevi. 14(2005). Harassowitz Verlag – Viesbaden, рр. 281-297.).

 

Несколько экстраполируя свою мысль по отношению Санджара Уразовича, могу сказать, что вижу иную перспективу: замечательных детей, достойных отца, верных друзей и соратников. Мы были свидетелями мгновенной реакции дочери Ажар, когда она заявила, что: папу не выгнали с поста министра, что он ушел по собственному желанию, написав заявление. Жарайсын, айналайын! Мы видим, с каким размахом, изяществом, интеллигентно отмечается 80-летие со дня рождения С.У. Джандосова: здесь и научные конференции с участием ученых, известных в республике людей, большой концерт, организованный силами родных, масштабные спортивные соревнования. Проводят торжества, думаю, всем миром, при активном участии родных и близких, друзей и соратников, общественности. Как волейболист, не могу не сказать особо о соревнованиях по волейболу, организованных в спортзале Национального аграрного университета с участием команд из Чимкента, Талды-Кургана и, конечно, Алматы. Трогательно было видеть команду «Дети Санджара». Специально прилетел вместе с сыном Г.И.Толмачева Валерием (он также играл с нами) из Парижа О. О. Сулейменов – близкий друг Саке. Ректор университета профессор Тлектес Досполов, организатор и вдохновитель этих соревнований, его правая рука, проректор Майдан Абишев, создали необыкновенную атмосферу тепла и праздничного настроения. Казалось, в зале буквально витал жизнерадостный дух самого Санджара Уразовича. Финальная встреча между друзьями-соперниками, командами чимкентцев и санджаровцев, как всегда, была острой, бескомпромиссной… и красивой. Еще раз спасибо джигитам-волейболистам южан, все эти годы не забывали Санджара Уразовича.

Санджар Уразович прожил достойную жизнь, оставив неизгладимый след, незабываемую память в истории казахского народа, истории Казахстана. Пусть его имя продолжает сиять и никогда не меркнет. Мир праху его!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Оставить комментарий